Статьи
На главную страницу


РИШАР КAННАВО. Ален Сушон

Как и всегда, у книги песенной серии Seghers авторов двое: автор текстов песен (одновременно и герой книги) и автор биографии и критического обзора творчества первого. Ришар Каннаво, на этот раз выступающий в роли биографа, — бывший главный редактор замечательного французского некоммерческого музыкального журнала "Paroles et Musique".

Сушон же - один из тех, кто являет сегодня лицо французской песни.

Если первая задача Ришара Каннаво, безусловно, анализ творчества певца и причин его успеха, то, может быть, еще важнее для него оказывается вторая: показать Алена Сушона-человека. Чем объяснить абсолютное отсутствие качеств, казалось бы, "положенных по должности" звезде эстрады? Быть может, слава пришла к нему настолько неожиданно, что он до сих пор не успел переварить последствия шока и привыкнуть к ней?

Пишет песни Ален Сушон с двадцати лет, убежденный, что ничего другого в принципе он делать не может и не должен, и в течение долгих десяти лет поет по кабакам за смехотворно низкие гонорары, если их вообще можно назвать таковыми. "Не знаю, почему я не бросил, -говорит Сушон, - я и сам не раз об этом задумывался. Я совершенно не верил в успех (я вообще пессимист по натуре), не умел обивать пороги, и в довершение всего меня преследовало элементарное невезение". Наконец, совсем отчаявшись, Сушон ставит себе целью написать "коммерческий хит", и — о чудо! — уловка срабатывает. Его песня "Любовь-1830" получает премию прессы и специальную премию критики — Сушон спасен. Затем антрепренер Боб Соке, добрый гений Сушона, сводит его с другим начинающим певцом — Лораном Вульзи. "Они копошились каждый в своем углу: Лоран перебивался своими собственными текстами, Ален — собственными мелодиями. И я сказал себе: "Если они между собой не передерутся, из этого явно что-нибудь получится"". Из этого получился прочный авторский тандем. Именно сотрудничество с Лораном помогло Сушону обрести свой особенный стиль и манеру строить фразы. Язык — причудливая помесь арго (преимущественно школьного), "франглэ" и так называемого "сабира" — смеси английского, французского, арабского и испанского, рожденной знаменитым 1968 годом. И в этой связи забавно, что Сушон, в свое время не проявивший ровным счетом никакого интереса к студенческой "революции", оказался самым гениальным выразителем ее "эффекта последействия".

Волны отчаяния накатывают время от времени на всех неудачников великой встряски, и, поскольку все бесполезно и тщетно в их глазах, они присаживаются на землю и — о чудо! — слышат пение такого же, как они, молодого человека: "Ты увидишь однажды утром, устав от всего // я пойду и усядусь на тротуар в сторонке // ты увидишь, что вовсе не я один // буду так вот сидеть на земле..." В этой знаменитой песне второго диска Сушона — "Посидеть на земле" — впервые прозвучало то сочетание, которое и составляет, в сущности, главную особенность и "изюминку" его песен — приятная, ни к чему не обязывающая музыка и серьезное, порой даже трагичное содержание. В частности, в этой такой напевной, такой благодушной; с такой охотой распеваемой хором в сушоновских залах песне все ли замечают слова куплета: "Я жму на газ что есть силы // в моем заднем зеркале — мои враги // перевалив за 140, я забываю обо всем на свете... // так почему бы и не присесть?"

В третьем диске рождаются новые темы, в частности антимещанская, традиционная для французской песни.

"В птичниках из красного дерева, в красивых драгоценных курятниках // слышатся разговоры домашней птицы, выражающей мнение"... Мнения "наседок" (о молодежи, не желающей работать, об иммигрантах, наводнивших Францию, и т. п.) в конце знаменитой "Песни птичьего двора" картинно тонут в общем кудахтанье.

А вот, например, портрет девушки ("Маленькая Билль"): она выращивает цветы на своем двадцать четвертом этаже и тщетно ждет ласки и любви, о которых читала в книжках и смотрела в фильмах. Песню завершает беспощадный диагноз: "Это застарелая и липкая болезнь // проклятый дефицит любви // она захватывает наши города и села // она набирает силу". Здесь же знаменитая "Аllо, maman, bobo", ставшая неотъемлемой частью сушоновского "имиджа". "Мне плохо в городе и плохо на природе. // Может, я чуть более хрупкий, чем надо бы? // Алло, мама, больно!.. Мама, ну почему ты не родила меня красивым?" Песня "Papa Mambo", наоборот, написана в фарсовом стиле: под прикрытием зажигательной латиноамериканской мелодии Сушон излагает малоприятные для слушателей тезисы, связанные с любовью французов "хорошо пожрать". "А что же мы будем делать, когда растолстеем?" — спрашивает Сушон с наигранным простодушием.

Песня "Отвращение" — младшая сестра сартровской "Тошноты" — составлена из картинок-наплывов детских воспоминаний, вызывающих у мальчика, героя песни, чувство отвращения, как, впрочем, и вся жизнь вообще. Она занимает особое место в творчестве Сушона, ибо нигде более он с такой степенью откровенности не показывает своего отчаяния. Для манеры Сушона характерны скрытость, как бы "полутоновость" чувств. Вот, например, 1980 год, "Греби": "Гребите, гребцы: там наверху, тобой правят с корабля, // и никогда ты все не бросишь, и никуда не уйдешь // молчи и греби".

1983 год, "Мы движемся вперед": "Мы движемся вперед, // и ясно, что нам не хватит бензина на обратный путь // ... // не надо ни думать, ни размышлять, // только двигаться вперед".

И, наверное, самая характерная — "Крутится ручка": "Крутится ручка кинокамеры // какой странный мультик // крутится ручка, // да это же жизнь моя прокручивается!.. // крутится ручка // ... я знал, что это плохо кончится!"

Герои Сушона, прекрасно понимая, что вовсе не они "выбирают слова и музыку своих песен" (это формулировка из песни "Посидеть на земле"), время от времени начинают спрашивать, "кто же их задвинул в этот ящик" и "кто правит ими с большого корабля", но ответа на вопрос не находят.

"И все же, -замечает Каннаво, -у Сушона нет безысходного отчаяния, свойственного некоторым певцам. Несмотря ни на что, за его страданиями всегда угадываются небольшие просветы, краткие мгновения, которые порой удается вырвать у небытия... В том смятенном мире, откуда он взывает, похоже, достаточно улыбки, поцелуя, ласки — и счастье вернется". Еще лаконичнее выражает эту мысль Люсьен Риу в предисловии к книге: "Всего лишь пируэт — и боль смягчается. Не полностью, но достаточно для того, чтобы гримаса превратилась в некое подобие улыбки".

И примерно то же, но устами одного из героев Рено 1: "И вот каждый вечер, засыпая, я слушаю, как поет бедняга Сушон. Он говорит странные слова, но они меня трогают. // И в глубине его отчаяния мне открывается столько нежности, // что, даже если я упаду и ушибусь, я говорю своей грусти "спокойной ночи".

У Сушона много различных аудиторий, Ришар Каннаво насчитывает по меньшей мере четыре. Прежде всего — школьники, которым нравится, когда на их языке говорят понятные им вещи. Затем — романтичные лицеисты послереволюционного периода, обреченные на жизнь в мире без романтики. Третья категория -- это ровесники Сушона, истинные дети 68-го. "И наконец, чрезвычайно любопытно, что Сушон собрал изрядную аудиторию интеллектуалов, восхищенных тем, как ему удалось перевести на повседневный язык концепцию смерти идеологий и исчезновения веры. Можно, наверное, даже утверждать (если это и преувеличение, то не сильное), что Андре Глюксман, Бернар-Анри Леви и Ален Сушон выражают одну и ту же идею, с той только разницей, что Сушон обращается не к избранному обществу, но к широкой публике и что он не говорит "мы не построим лучшего мира", он говорит: "Мы вообще никакого мира не построим. Надо пытаться жить как можем, в том мире, который есть, пусть плача и сожалея об этом, но надо стараться жить".

Весьма уместно будет привести характеристику, которую дают Сушону авторы словаря "Сто лет французской песни": "Сушону удалось осуществить оригинальный синтез между песней для всех и песней для избранных, так что порой хочется спросить, понимают ли до конца те, кто им восхищается, чему именно они аплодируют".

"В середине 70-х годов, -пишет Каннаво, -параллельно с тем, что несколько поистерся образ революционера, который все сметет и все построит заново, в свою очередь пошатнулся и культ "настоящего мужчины". И вот тут Сушон, который совершенно не боится показать себя именно таким, какой он есть, оказывается как нельзя более кстати. Он признается в том, что он хрупок и слаб, и ему холодно в окружающем его мире, и миллионы людей, уставшие изображать мнимых суперменов, узнают себя в этом нерешительном молодом человеке", -продолжает Каннаво.

"Сушон — это асимметричное угловатое лицо с большим носом, который как бы немного занесло в сторону, и гривой каштановых волос... Где бы он ни находился — кажется, что он не здесь, а где-то еще. Он шагает по жизни как по сцене, руки в карманах и носки внутрь, с какой-то трогательной неуклюжестью... Сушон — это длинная нескладная фигура, слишком свободные свитера на слишком худом теле, выцветшие брюки и спущенные носки". "Однажды я прочел в "Монде", говорит сам Сушон: "Десять лет назад было принято одеваться как Дютрон (имеется в виду — сверхэлегантно — Н. Ф.), теперь принято одеваться как Сушон". Это невероятно! Я же просто не умею одеваться — я ношу черт знает что!"

Образ "антизвезды", нарисованный Ришаром Каннаво, -явление, пожалуй, не менее интересное, чем песни Сушона. Это образ человека, достигшего вершин популярности и одержимого страхом, что завтра все это кончится, потому что ему будет нечего сказать людям, потому что он им надоест, да и вообще непонятно, как так получилось, что они его слушают? "Мне всегда бывает страшно: а вдруг это лишь недоразумение, им просто нужна была определенная физиономия, определенный стиль, но это было не более чем банальное и преходящее желание... И тогда мне становится по-настоящему стыдно..."

И вот наконец главный вопрос: будучи явлением социальным, является ли творчество Сушона явлением поэтическим? В рамках песенного жанра — безусловно, да.

Одно из главных достоинств Сушона — оригинальные и причудливые образы: вот несчастная любовь, которая не хочет сохраняться в консервной банке ("Сардина"), а вот любовь поблекшая, которую Сушон предлагает постирать в машине для освежения красок ("Любовь — в машину"). Бывают у Сушона и целые песни-образы. В песне "Прыгай вверх" — это Земля, притягивающая к себе человека, жаждущая поглотить его, всасывающая его в себя подобно пылесосу. "Не поддавайся, -чуть ли не умоляет Сушон своего слушателя, -прыгай вверх!" А вот, может быть, более тривиальный, но очень важный для Сушона образ корабля, живущего в голове у каждого "узника повседневности" (который, в сущности, и есть обобщенный сушоновский герой), -единственный, но реальный способ спастись бегством от власти и засилья рутины ("La vie intime est maritime").

Говоря о Сушоне, нельзя не сказать еще об одной важной для него теме — теме одиночества, звучащей и достигающей кульминации в последнем диске, к сожалению, не успевшем попасть в книгу Каннаво, который так и называется: "Ультрасовременное одиночество". Правда, плач и жалобы Сушона обладают той приятной особенностью, что они никогда не переходят в нытье. Тому две причины. Это легкость, с которой "гримаса боли превращается в некое подобие улыбки", и блестящая самоирония. Сушон всегда не прочь поиронизировать, как, например, над боязнью старения в "Toto", над склонностью к ностальгии ("Lennon Kaputt valse") или способами ухода от повседневности (в мистику — "Все мне страшно", или в мечты — "Билли меня любит"), причем ирония его не "лобовая", а легкая, еле заметная, так что не каждый сразу ее поймет. Имеющий уши да слышит...

В заключение постараемся сформулировать причины успеха Алена Сушона.

Во-первых, безусловно высокое качество его текстов, своеобразный язык, новаторская манера письма, неожиданность образов; во-вторых, потребность общества, уставшего от суперменов, именно в таком образе хрупкого и неуверенного в себе человека, не стесняющегося открыто признаваться в этой своей хрупкости; в-третьих, уникальная смесь нежности и сарказма, мечтательности и иронии и, в-четвертых, замечательная многоплановость его песен.

"Сентиментальный и ироничный, этот вечный подросток поет о слишком жестком для него мире. Его хрупкость внушает уверенность, ностальгия — оптимизм. И когда он жалуется "Allo maman bobo", мы верим, что юмор снимает боль".

Н. Флёрова
«Соврем. худож. литература за рубежом», 1990, № 3.


Наверх
Статьи
На главную страницу